Неточные совпадения
Она все колола его легкими сарказмами за праздно убитые годы, изрекала суровый приговор, казнила его апатию глубже, действительнее, нежели Штольц; потом, по мере сближения с ним, от сарказмов над вялым и дряблым существованием Обломова она перешла к деспотическому проявлению воли, отважно напомнила ему цель жизни и обязанностей и строго требовала движения, беспрестанно вызывала наружу его ум, то
запутывая его в тонкий, жизненный, знакомый ей
вопрос, то сама шла к нему с
вопросом о чем-нибудь неясном, не доступном ей.
— Она? — Марья Павловна остановилась, очевидно желая как можно точнее ответить на
вопрос. — Она? — Видите ли, она, несмотря на ее прошедшее, по природе одна из самых нравственных натур… и так тонко чувствует… Она любит вас, хорошо любит, и счастлива тем, что может сделать вам хоть то отрицательное добро, чтобы не
запутать вас собой. Для нее замужество с вами было бы страшным падением, хуже всего прежнего, и потому она никогда не согласится на это. А между тем ваше присутствие тревожит ее.
Другой порядок
вопросов был запутаннее. В них употреблялись разные полицейские уловки и следственные шалости, чтобы сбить,
запутать, натянуть противуречие. Тут делались намеки на показания других и разные нравственные пытки. Рассказывать их не стоит, довольно сказать, что между нами четырьмя, при всех своих уловках, они не могли натянуть ни одной очной ставки.
— Не беспокойтесь: отец его миллионер и заплатит, если вы умно его
запутаете и сделаете этот платеж
вопросом чести. Впрочем, мне вас в этом не учить стать!.. — успокоила она его.
Так что однажды, когда два дурака, из породы умеренных либералов (то есть два такие дурака, о которых даже пословица говорит: «Два дурака съедутся — инно лошади одуреют»), при мне вели между собой одушевленный обмен мыслей о том, следует ли или не следует принять за благоприятный признак для судебной реформы то обстоятельство, что тайный советник Проказников не получил к празднику никакой награды, то один из них, видя, что и я горю нетерпением посодействовать разрешению этого
вопроса, просто-напросто сказал мне: «Mon cher! ты можешь только
запутать, помешать, но не разрешить!» И я не только не обиделся этим, но простодушно ответил: «Да, я могу только
запутать, а не разрешить!» — и скромно удалился, оставив дураков переливать из пустого в порожнее на всей их воле…
И таковы без исключения все критики культурных верующих людей и потому понимающих опасность своего положения. Единственный выход из него для них — надежда на то, что, пользуясь авторитетом церкви, древности, святости, можно
запутать читателя, отвлечь его от мысли самому прочесть Евангелие и самому своим умом обдумать
вопрос. И это удается.
Весь длинный 1800-летний ход жизни христианских народов неизбежно привел их опять к обойденной ими необходимости решения
вопроса принятия или непринятия учения Христа и вытекающего из него для общественной жизни решения
вопроса о противлении или непротивлении злу насилием, но только с тою разницею, что прежде люди могли принять и не принять решение, данное христианством, теперь же это решение стало неизбежно, потому что оно одно избавляет их от того положения рабства, в котором они, как в тенетах,
запутали сами себя.
«Я — старая баба, — подумал Петр Михайлыч. — Ехал затем, чтобы решить
вопрос, но еще больше
запутал его. Ну, да бог с ним!»
Для людей, в захолустье живущих,
Мы действительно странны, смешны,
Но, читатель! в
вопросах текущих
Права голоса мы лишены,
Прикасаться к ним робко, несмело —
Значит пуще
запутывать их,
Шить на мертвых не трудное дело,
Нам желательно шить на живых.